ИМИ ГОРДИТСЯ СТОЛИЦА |
❖ ИСТОРИЯ ❖ ЗАКОНЫ ❖ ЧАВО ❖ РОЛИ |
Петербург. В саду геральдических роз |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Осень 1836. Ночь нежна
I. Участники: Евгения Эйзенбергская (26 лет), Александр Белозерский (19 лет).
II. Место действия: Петербург.
III. Время действия: Осень 1836 года.
IV. Краткое описание сюжета: Новое знакомство подарило Александру и Евгении друг друга. Эта осенняя ночь принадлежит только им одним. И ее свидетелями останутся лишь луна и звезды.
Находиться рядом с Нинни и иметь возможность к ней прикасаться казалось таким счастьем, что Белозерскому время от времени приходилось себя щипать, чтобы верить в происходящее, так похожее на сон.
Они шли по аллее парка среди желтых деревьев. Теперь никуда не бежали, поскольку люди и дома остались далеко позади и случайные взгляды прохожих не могли их потревожить. Белозерский вел Евгению под руку. Ее теплые пальцы грели его кожу сквозь рубашку. Он накрыл ее кисть руки своей ладонью и нежно поглаживал пальцами бархат ее кожи, изучал кончиками пальцев каждую ямочку, каждую косточку, каждый ноготок. И время от времени поворачивал к ней свою голову и влюбленно заглядывал в темные глаза, счастливый до безумия. И говорил негромко, неторопливо, ласково...
- Я хочу показать тебе одно чудесное место. Здесь совсем недалеко. Тайное место - так что пообещай мне забыть туда дорогу, иначе мне придется завязать тебе глаза! Я провел там все детство. Знаешь, мы с Денисом в детстве были очень дружны. Он не всегда был таким занудой, каким кажется сейчас. Мальчишкой он был таким же непоседой, как я, и доводил до исступления родителей. Мы сбегали в этот парк при любой возможности, в каждую свободную минуту. Нас, конечно, сопровождал Иван, земля ему пухом, приглядывал за нами, чтобы не убились ненароком. Но никогда не сдавал родителям. Даже Лидка-калитка... Ах, простите... Лидия Львовна! Нас прикрывала всегда. Ее слово для старших Деляновых было истинным, ложь из ее уст для них была и остается невозможной, верили ей беспрекословно. И она говорила, что мы ушли в конюшню. Или что Денис у Белозерских в гостях. Потом, правда, всячески шантажировала младшего брата тайной нашего секретного места... Но это же Лидия!
Тем временем они свернули с дороги и зашагали по шуршащему осеннему настилу среди деревьев.
- Я как только вернулся из корпуса, тут же понесся к Делянову и позвал его в парк. А он посмотрел на меня, как на умалишенного и отказался категорически, словно я просил его сделать что-то дурное. Жаль, что время безвозвратно меняет людей... Я в тот раз так расстроился, так разозлился, что ушел от Дениса, хлопнув дверью. Моей реакции он так и не понял, ну да ладно... Но в парк я так и не пошел один. В этом пропал всяческий смысл. Я даже не знаю, сохранились ли то место, или разрушилось... Сейчас посмотрим вместе.
Место это не разрушилось. Более того, его кто-то нашел и за ним приглядывал:
Среди хвойных и лиственных деревьев парка - берез, осин, лиственниц - стоял одинокий тополь. С толстым массивным стволом, размашистыми ветвями, богатой листвой. Он посреди парка казался великаном рядом с гномами, стройными и хрупкими осинками. С одной из крепких размашистых ветвей свисали веревочные качели, дощечка-седушка которых была очевидно свежей, кем-то недавно замененной. А на стволе самого тополя на расстоянии одного локтя друг от друга были приколочены гвоздями жердочки, служащими ступенями лестницы. Некоторые жерди, прогнившие от старости, тоже были заменены чьими-то неравнодушными руками. Лестница уходила вверх и скрывалась в пока не облетевшей осенней листве.
- Судя по всему, этот тополь кто-то полюбил, - рассуждал Белозерский, задирая голову вверх и пытаясь что-то разглядеть сквозь листву. - Это замечательно, Дженни! Представляешь, днем здесь по-прежнему играют дети! Мы с Денисом набирали шишек в карманы, забирались туда, - он показал пальцем на верхушку тополя, - и швырялись ими, представляя себя морскими пиратами, сражающимися с чудовищами. Или богами, пускающими молнии с небес. А Иван сидел тут...
Он вместе с Нинни подошел качелям; очищая их от пыли, провел рукой по дощечке, которая была довольно высоко над землей; а затем, приподняв герцогиню за талию, бережно усадил ее на них.
- И иногда шишки прилетали ему в самую макушку, это было верхом мастерства - через эти ветки попасть в него было очень трудно. Я попадал чаще Делянова!
С этими слова, отойдя в сторону, подтолкнул даму на качелях, легонько раскачивая их.
- Моя герцогиня, я восхищен твоей смелостью... Отправиться сюда со мной на ночь глядя... Даже зная, что Лидия прикроет нас, как когда-то прикрывала меня и Дениса... Это удивительно! Но позволь мне испытать твою храбрость снова. Скажи, ты боишься высоты?
Отредактировано Александр Белозерский (2016-04-07 12:55:18)
Если бы еще сегодняшним утром кто-нибудь рассказал Евгении, что этот очередной ничем не примечательный день ее жизни, ставший затем вполне обыкновенным вечером, к ночи вдруг превратится в столь удивительное приключение, она бы сочла такого рассказчика, по меньшей мере, отчаянным фантазером. А возможно – и попросту сумасшедшим. Пусть и не лишенным романтики. И все-таки, это происходило с ней. Здесь и теперь, когда, вновь с наслаждением вдыхая пряный воздух осени, она медленно шла рука об руку с самым необыкновенным из всех прежде встречавшихся на ее веку мальчишек. Или же все-таки… Впрочем, не все ли равно, как назвать того, кто шел рядом с ней, если вспомнить чьё-то ироническое, но бесконечно мудрое наблюдение, о том, что мужчине всегда шесть лет. Просто в некоторых из них со временем становится так трудно рассмотреть этого шестилетнего мальчика, что кажется, будто его никогда и вовсе не существовало. С Алексом было иначе. Безусловно, он был еще очень молод. Но, глядя на него, Евгения уже и теперь знала, что все это – и удивительная легкость, и чувство юмора, тем более ценное, что так же часто и легко обращается своим отточенным до блеска острием против хозяина, и даже романтические порывы, которые Белозерский обнаружил в себе совсем недавно и потому все еще немного их стесняется, как порой робеет заинтересованных взглядов едва повзрослевшая и расцветшая барышня… Все это – наверняка останется в нем навсегда. Мало того: со временем даже усилится, обретет уверенность и четкость очертаний. И однажды окончательно превратится в тот убийственный для женских сердец коктейль, который сама Нинни легко могла бы забрать себе прямо сегодня. И никому больше не отдать. И наслаждаться им в одиночестве, словно мистический Вампир, черпая из этого источника силы и радости жизни до тех пор, пока он не иссякнет. Вот только в подобном случае она перестала бы быть собой – той, кем была всегда: щедро дарящей собственные тепло и радость жизни тем, кто ее окружает. А такая потеря для герцогини фон Эйзенберг всегда представлялась самой ужасной на свете драмой и слишком дорогой ценой даже за такое удовольствие как остаться с Алексом. Или оставить его подле себя. Поэтому уже теперь, тихо ступая по вновь нападавшим на парковые дорожки листьям, желто-красно-зеленые ковры из которых лишь наутро станут жертвами вездесущих дворников, она знала: это не навсегда. А вот надолго ли? И что вообще оно такое – то удивительное нечто, что вдруг чуть ли ни в одно мгновение превратило их из едва ли не врагов в двух близких настолько, что хочется делиться самым дорогим и бесценным, что бывает на свете – счастьем? Ибо что еще есть наше неизбывное желание возвращаться к радостным воспоминаниям детства и к любимым тогда местам, как не стремление пережить заново уже однажды испытанное там ощущение безмятежного счастья?
- Ну, нет! Вот глаза мне уж точно можно не завязывать! – рассмеялась Евгения, когда Александр с серьезным видом потребовал с нее слова никому не говорить об их с Денисом тайном мальчишеском убежище. – Тебе может показаться странным, но я ужасно плохо ориентируюсь на местности. Потому, например, совершенно не понимаю, где теперь нахожусь… Точнее, понимаю, что нахожусь по этой причине в твоей полной власти! Только не вздумай этим возгордиться, и уж тем более воспользоваться! – назидательно воздевая палец, прибавила она через мгновение, замечая заинтересованные огоньки, что незамедлительно зажглись в его темных глазах от этих слов и упреждая возможное развитие темы. Алекс в ответ лишь шутливо вздохнул и продолжил рассказ о своих мальчишеских проделках, которые удивительно напомнили Нинни ее собственное детство.
- А у меня тоже было такое дерево! Дома, в Турине. У моего отца там есть замок, а прямо за ним – огромный парк, в самом отдаленном уголке которого, наверное, еще и сейчас растет каштан, среди ветвей которого мои старшие кузены, что часто у нас гостили, построили себе тайное убежище – настоящий маленький домик. Девчонок-сестер туда не пускали, но… я всегда умела находить общий язык с мальчишками, - с этими словами, герцогиня фон Эйзенберг чуть насмешливо скосила глаза в сторону своего спутника, которого не уставала поддразнивать по поводу разницы в их возрасте даже теперь. – Так что мне было туда можно. Но это была наша тайна. И потому, когда, обидевшись за что-то на няньку, я убежала из дому и спряталась там на целый день… боже! Какой же переполох царил в нашем доме, пока мой старший кузен Маурицио не вспомнил об этом месте!.. И ты прав, Алекс! Время действительно меняет людей. Теперь он уже сам отец. Ужасно серьезный и правильный. А я – я… по-прежнему лазаю через ограды и убегаю неизвестно куда из дома на ночь глядя!
Место, куда Александр привел ее, и верно, находилось в стороне от главной аллеи. И потому было надежно защищено от стороннего любопытства. Впрочем, за все время прогулки, навстречу Нинни и Алексу и без того попались лишь двое или трое припозднившихся прохожих. Луна к этому часу уже успела зайти, или просто спряталась за набежавшей тучкой. И теперь темноту вокруг рассеивал лишь тусклый свет немногих оставляемых на ночь фонарей, пробивающийся сквозь густое переплетение ветвей, все еще покрытых остатками листвы. Устроившись поудобнее на качелях, куда Алекс подсадил ее, снова легко приподняв над землей, Евгения с интересом слушала его воспоминания, не уставая удивляться изобретательности детских проказ, изредка вставляя комментарии:
- Разумеется, чаще! Разве он мог превзойти тебя хотя бы в чем-то? Пусть даже и в метании шишек по чужим головам! Особенно в этом!
С этими словами, крепче взявшись за толстые веревочные поручни качелей, она чуть оттолкнулась от земли. И Александр, заметив это, решил помочь. Или же, напротив, задумал какую-то новую каверзу. В любом случае, сдаваться ему герцогиня так легко не собиралась.
- Шери! – широко улыбнувшись в ответ на его слова, она вздохнула и укоризненно покачала головой. – Ну, разве сегодня было еще недостаточно для нее испытаний? Ну ладно. Но только в последний раз! И нет, я не боюсь высоты. А почему ты спросил?
Когда речь зашла о мальчишках и том, как ловко у герцогини фон Эйзенберг получается с ними находить общий язык, Белозерский, вновь уколотый этим колючим ежиком, невольно сжал зубы и искривился от злости и смеха одновременно и, когда маятник качелей вновь приблизил даму к нему, вместо того, чтобы вновь подтолкнуть качели, раскачивая их, ощутимо ущипнул ее за обнаженную кожу руки.
Снова это чувство! Когда ее хочется укусить до визга.
- Мадам! - Едва сдерживая и смех, и злость внутри себя, сдержанно начал Белозерский. - Если вы еще раз, - он нарочно навел на себя официозность и выделил обращение на "вы", - намекнете на мой возраст, клянусь всеми богами и богинями, я укушу вас! Нет, вот зачем ты так улыбаешься? Я серьезен как никогда! Укушу, клянусь тебе!
Он не шутил и клятву выполнить считал обязательным условием этого вечера. Ну правда, сколько можно? Или она считает, что он ей в сыновья годится? А она вообще представляет, сколько ему лет? Может, думает, что ему шестнадцать? Да, всего на три года младше, чем есть на самом деле, но если говорить о тех годах разницы на пятом десятке лет - это одно. А если на втором десятке - совершенно другое.
Да, Белозерский только-только превратился из юнца в мужчину. Но это не повод считать его мальчишкой!
- Нас оскорбили! - Вопил его разум.
- Ты дурак? - Отвечало сердце.
- Эта мерзавка называет нас мальчишкой. Ты что, с ушами не дружишь?
- А ты, осел, не дружишь с глазами, если не видел, какая она красивая! Она так шутит, понимаешь?
- Хороши шуточки, давай попробуем шутя назвать ее старухой!
- Ты откуда вылез вообще? Сгинь, зануда, и не вякай, пока не спрашивают.
- Вспомнишь обо мне, когда твоя красавица с дерева свалится и шею себе свернет.
- Да-да, проваливай уже!
- Сердце, давай хотя бы покажем, что мы оскорбились! Ну нельзя спуску давать!
- Если ты немедленно не заткнешься, я тебя ударю!
И Белозерский, мерно раскачивая качели и глядя, как развеваются темные волосы герцогини, улыбался, совершенно неспособный на ее шутки обижаться. Более того, чем острее они были, тем веселее становилось ему самому.
- Как это зачем? - Вторил он вопрос Нинни о страхе перед высотой и показал пальцем наверх, на желтую крону тополя. - Я сейчас проверю, безопасно ли наверху, а затем мы поднимемся туда вместе.
И, оставив даму на качелях, сам быстро вскарабкался по жердочкам наверх и совсем скоро исчез из вида герцогини. Тополь, словно выражая недовольство нежданными ночными гостями, недовольно сыпал вниз листвой.
- Здесь потрясающе, Дженни! - Раздалось сверху.
Затем на лестнице вновь появились ноги Белозерского, затем сам Белозерский, который осторожно спустился и, не дойдя до земли, спрыгнул вниз с высоты трех жердочек.
- Только нам нужны шишки! Без шишек там нечего делать!
И принялся их собирать вокруг. Воспоминания тут же подсказали ему, с каких сторон есть хвойные деревья, поэтому он набрал полные карманы шишек уже очень скоро.
- Знаешь, Дженни, Делянов превосходит меня очень во многом, - рассуждал он в процессе. - Например, он, в отличие от меня, хладнокровен и никогда не идет на поводу эмоций. Он богат и умеет делать деньги. Он знает несколько языков. Уже не говорю о том, как ловко он считает в уме!
Карманы наполнились, руки тоже и Белозерский вернулся, наконец, к Нинни.
- У тебя случайно нет, - и, шутливо улыбаясь, заглянул в ее декольте, - карманов?
- Поднимемся? Куда… – медленно переспросила Дженни. Соскочив с качелей, она подошла поближе к тополю и подняла голову, с опаской наблюдая за маневрами Белозерского, чья белая рубашка была хорошо заметна среди ветвей даже в рассеянном подслеповатом свете фонарей. – Туда?!
Идея выглядела насколько смешной, настолько же и дикой. Потому вначале Евгения даже подумала, что это очередной розыгрыш. Между тем, Алекс, уже успевший спрыгнуть обратно на землю, продолжал вести себя так, будто не происходит ничего странного.
- Шишки? – отступив чуть в сторону, чтобы дать ему пройти, мадам фон Эйзенберг молча выслушивала рассуждения Алекса о Делянове, чувствуя, как внутри, на смену недавнему благодушию рождается и постепенно разгорается раздражение. Он, что же, действительно верит, что она вот-вот залезет вместе с ним на дерево? А потом еще станет бросать оттуда на землю еловые шишки? Впрочем, учитывая нетривиальность его мышления и поступков…
- Алекс, - проговорила Евгения, наконец, когда Белозерский вернулся, и стало окончательно ясно, что его идея – все-таки не шутка. – Да послушай же! – голос ее звучал серьезно, а на лице не было улыбки. – Знаешь, после того, как вышла замуж, я не ходила на свидания. Кроме того, я впервые в России. Потому не могу знать: возможно, здесь их принято устраивать на деревьях, однако это не означает, что я должна следовать такому странному обычаю… Мне кажется, что ты все же немного заигрался… То есть, скорее всего, мы заигрались оба. Немного сошли с ума – это бывает. И это иногда даже позволительно, если умеешь вовремя остановиться. Так вот сейчас – самое время… Алекс, мое имя – герцогиня фон Саксен-Эйзенберг. Прости, если разочарую, но герцогини по деревьям не лазают!
Белозерский не сразу уловил тон и серьезность герцогини. Не сразу понял, к чему она ведет.
- Знаешь, после того, как вышла замуж, я не ходила на свидания.
- Весьма благоразумно, - распихивая шишки из рук по внутренним карманам офицерского мундира, который до сих пор был на женских плечах.
- Кроме того, я впервые в России.
- А Россия впервые с тобой, - с улыбкой завершил свои манипуляции и отряхнул руки.
- Потому не могу знать: возможно, здесь их принято устраивать на деревьях, однако это не означает, что я должна следовать такому странному обычаю.
На этот раз Белозерский не стал перебивать. Отчасти удивленный тем, что он, как оказалось, на свидании. Отчасти оскорбленный взятым Евгенией тоном и тем, как насмешливо она относилось к происходящему. И внимательно дослушал все остальное. И все было бы ничего, если воздух не разрезал бы громогласный титул и гордое имя, словно приказывающее Белозерскому вспомнить свое место, заткнуться и подчиниться.
- Та-а-ак, - уперся руками в бока и посмотрел грозно посмотрел даме в глаза.
- Я так старался, - обиделось сердце.
- Я говорил, что это плохая идея, - зазнался разум.
- Разошлись, господа! Мой выход! - Вышел на сцену гнев.
- Нет, я не оставлю тебя без присмотра! - Отказалось уходить за кулисы сердце.
- Поласковее с ней, - посоветовал гневу разум.
- В таком случае, господа, держите меня оба!
Где-то Белозерский просчитался. Никак он не мог понять, почему женщина, осмелившаяся сбежать вместе с ним ночью в парк вдруг перестала считать это хорошей идеей и, судя по всему, уже успела пожалеть об этом. Тогда зачем дала ему руку там, на террасе? Чтобы поиграть его чувствами? Поиграть в детство коротко и скоро - поскольку уже успела наиграться? Во всем виновата луна, да, ее свет заколдовал Дженни, а теперь, когда светило скрылось за облаками и деревьями, ее действие закончилось. И настало "самое время остановиться"?! Ну уж нет!
- Давай проясним! - После тяжелого вздоха начал, наконец, Белозерский, всеми силами старающийся держать себя в руках. - Прости, если разочарую, но мне плевать, кто ты и как тебя зовут. Хоть безфамильная судомойка, хоть египетская императрица! Неужели ты думаешь, будь ты императрицей, я не предложил бы тебе забраться на дерево? Неужели ты думаешь, что без титула я не полюбил бы тебя? - В сердцах заговорил о чувствах, даже не замечая, какими словами бросается.
Нет, не мог он так сильно ошибиться. Не может быть Евгения очередной напудренной курицей, мнящей себя королевой. Ведь только что она была той веселой, чуточку безумной, рискованной девчонкой, которая ринулась под светом луны куда глаза глядят!
- Ну как ты не поймешь, - с этими словами взял обе ее руки в свои, поднял и прижал к губам сперва одну, затем другу, горячо и сухо целуя, - не важно, кем была ты, кем был я. Не важно, лазят ли дамы по деревьям, аки глупые офицеры, не важно, Дженни! - Ласково коснулся ее лица одной рукой, второй прижимая ее тонкие кисти к груди, задыхаясь от счастья близости и затухающей ярости, на смену которой приходило вожделение. - Важно лишь то, что мы сейчас здесь и мы вместе, я и ты... Да, это сумасшествие, - притянув ее к себе и прижавшись к ее лбу своим, ощущая тепло ее дыхания собственными губами. - Мы - два умалишенных, но счастливых идиота, не чудо ли это? - Громким шепотом, срывающимся от сбитого дыхания. - Просто скажи мне, что не хочешь лезть наверх, - молвил ласково, нежно обнимая Нинни и прижимая к себе обеими руками, скользя по контуру ее лица носом, - я не буду настаивать, - шептал с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к щеке, достигая того катарсиса, который заставляет дрожать кончики пальцев; отдаваясь этим простым блаженным ласкам с головой, - скажи мне, что хочешь домой, и я провожу тебя, - разомкнутыми горячими губами дразня провел от одного ее уголка губ до другого, но так и не поцеловал, а лишь прижался лицом к другой ее щеке, в очередной раз жадно вдыхая ее запах. - Но никогда!.. - его голос внезапно вновь обрел суровость, Алекс отстранился от женского лица и заглянул Дженни в глаза, - не смей тыкать меня носом в свое имя и титул, словно здесь и сейчас я обязан с ним считаться. Если бы я хотел привести сюда, в это место, герцогиню фон Саксен-Эйзенберг, мне следовало украсить все свечами и застелить ковровыми дорожками. Мне не нужна очередная зазнавшаяся титулованная кукла, которыми кишит Петербург, словно болото жабами! - Выплеснув это, дал себе мгновение остыть и вновь добавил в голос нежность, словно в горький кофе сахара, и опять с улыбкой прижался лбом ко лбу и заглянул в глаза напротив своими, влюбленными и искрящимися юношеским озорством. - Мне нужна малышка Нинни, которой когда-то нравилось лазать в дома на деревьях. Мне нужна та, которая сбежала со мной сюда на ночь глядя... - С улыбкой касаясь ее кончика носа своим. - Мне нужна моя Дженни, моя...
Отредактировано Александр Белозерский (2016-04-18 14:39:20)
Широко раскрыв глаза и от удивления даже забыв о том, что только что, кажется, готова была его стукнуть, Евгения, сложив на груди руки, слушала Алекса, уже даже не надеясь, что удастся вставить хотя бы одно слово в его пламенную речь. Но, господи, боже мой, что такое он несет?! Причем здесь вообще ее титул и положение в обществе? И с чего он решил, что она собралась этим хвастаться? И, главное, перед кем – перед князем Белозерским?! Слова о любви, мимолетно, словно бы между делом, сорвавшиеся с его уст, но все равно ею услышанные, и вовсе выбили Нинни из колеи. Как на них реагировать? И надо ли вообще? Может быть, лучше сделать вид, что ничего не заметила? Сделать вид, что ничего не произошло? Это ведь так привычно и легко – сделать вид, притвориться, не показать того, что на самом деле чувствуешь. Умение, которое прививают с детства всем и каждому в их кругу – где бы этот человек ни вырос, как бы давно не повзрослел и каким бы ни был изначально. Умение нужное и правильное, ведь в мире, где каждый соблюдает правила, проще и удобнее жить. Так почему же этого никак не может понять стоящий перед ней сердитый мальчишка, зачем так усердно пытается вытянуть ее из привычного и понятного мира – наружу, туда, где она еще ни разу не бывала и все еще не очень уверена, что хочет оказаться? Почему, черт возьми, не понимает, как сложно бывает разорвать те невидимые узы, что связывают каждого, у кого есть не только юность, бесшабашность и неуёмное желание жить, но и обязательства? А ведь она уже и без того решилась ради него на многое, рискнула даже тем, чем особенно дорожила всю свою жизнь – репутацией. И этого все равно мало?
Между тем, Алекс не оставлял попыток убедить ее в своей правоте не только словом, но и делом. Поцелуи его чередовались с объятиями, но Нинни была слишком погружена в себя, и потому со стороны, верно, казалась Белозерскому немного безучастной, заставляя гадать о причинах и вновь пускаться в своих догадках по ложному пути.
- Послушай меня! – наконец, проговорила она в тот момент, когда Алекс ненадолго отстранился. – Дело не в моем титуле! Дело в том, что мне… страшно! Я не знаю, когда стала такой… До сих пор мне казалось, что ничего не меняется. Что мне двадцать шесть, а я все та же, что и прежде. И вот сегодня… сегодня ты вдруг показал мне, что это не так. Так что, может быть, уже и нет вовсе той малышки Дженни, о которой ты говоришь, и которую требуешь для себя… Я боюсь. Да, боюсь всего этого. Если вдруг… всерьёз… Понимаешь? – медленно подняв глаза, она посмотрела на него робко и немного грустно. – Я слишком взрослая для тебя, Алекс…
Отредактировано Евгения Эйзенбергская (2016-04-22 00:48:13)
Бездействие герцогини фон Эйзенберг вовсе не принималось Белозерским, как бездействие. На самом деле это был ответ - прямой и четкий - на вопрос, хочет ли она близости с ним. И ответ этот был положительным. С благоговением, трепетом и нежностью Алекс терся носом о бархат кожи ее лица, прижимался щекой к щеке, касался сухими губами, горячо дыша и обнимая Нинни обеими руками, поглаживая по спине через сукно собственного мундира... А она не отталкивала его, не сделала шаг назад, не попыталась отстраниться. Она позволяла ему быть к ней так близко, позволяла переступить через черту интимной близости... Это был ответ, и Белозерский его уловил.
- Как это нет? - С улыбкой на устах интимным шепотом спрашивал Белозерский о том, как может не быть той малышки Нинни. - Только что была...
Слишком взрослая?.. Ах, вот где собака зарыта! Наконец Белозерский понял!
- Нинни! - Обратился весело, называя теперь Евгению именно так для того, чтобы ассоциировать ее именно с мой малышкой, с той смелой непоседой. - Глупышка Нинни! - Это так умиляло, ее убежденность в том, что разница в возрасте может служить помехой их счастью. - Моя хорошая, моя милая, что значит слишком взрослая? Не бывает такого и быть не может! Я выбрал тебя, моя радость, - взял ее лицо в обе свои руки, приподнял и заглянул в глубину глаз убеждающим взором, - выбрал тебя из сотен и тысяч, тебя одну! И выберу снова, если придется. Позволь мне решать, что для меня слишком, а что нет. Может, я для тебя слишком юн? Так обзови меня мальчишкой - не шутя, а всерьез! Обзови и прогони, скажи, что не водишься с юнцами. Я уйду! Но, поверь мне, ты не слишком взрослая... - Ласково погладил, влюбленно разглядывая черты любимого лица. - Ты слишком напуганная этими проклятыми нормами морали, этими правилами и чертовым этикетом! Забудь о них, умоляю, на эту ночь. Забудь - и ты поймешь, что ты всегда можешь быть той малышкой, которая умела быть счастливой. Ведь ты умеешь, Нинни, я знаю это. - С этими словами внезапно сделал шаг назад. - Не бойся. - Еще один шаг назад и он уже не дотягивается до ее лица, поэтому медленно опустил руки. - Здесь только я и ты. - Снова переступил по шуршащему лиственному настилу спиной вперед. - Тебе нечего бояться со мной. - Еще несколько шагов, слева от Белозерского появилось дерево, за которое он ступил, прячась, и играючи выглянул из-за толстого ствола уже с другой стороны, вновь вперив взгляд в женщину. Бесенята в его глазах в тот момент взбесились и пустились в пляс. - Ну... Разве что... - Достал из кармана одну из шишек. - Только этого! - И швырнул ее в герцогиню!
Будучи мастером в швырянии чего бы то ни было он угодил аккурат ей в лоб. Ее лицо надо было видеть! Белозерский обожал застигать врасплох и делать что-то такое, что приводит в шок и ужас (особенно знакомо это было его сестрам) - в такой момент люди так потешно выглядят, словно видят привидение. А потом на смену шоку приходит то, что Алекс обожал еще больше - шокированный наполняется страстным желанием Белозерского придушить!
Все это было сделано нарочно, чтобы вытащить Нинни из угла, в который ее забили нормы и правила, разбудить в ней озорство. Конечно, Алекс рисковал быть осужденным ею за очередную безумную выдумку. Но если сейчас эта женщина вместо того, чтобы развеселиться, только разозлится на него, ему нечего было более ловить в ее обществе. Таким образом монета была поставлена ребром, оставалось только узнать - орел или решка.
Отредактировано Александр Белозерский (2016-04-26 15:58:39)
Дженни могла – и собиралась – сказать многое в ответ на слова Алекса, полные не только обескураживающей искренности, к которой, привычная к совсем иным способам выражения, точнее, сокрытия, своих мыслей, она все никак не могла приспособиться, но и той самонадеянности, что продолжала ее бесить. Даже сквозь призму понимания, что это не специально, что это всего лишь еще одно проявление его юношеской неуемности. Однако… слова о том, что ее выбрали, прозвучали так, словно Алекс – ни много ни мало, турецкий султан, заглянувший в свой гарем. А она – одна из тысячи наложниц, которую он посчитал достойной, разделить с ним ложе. И которая, верно, из-за этого должна немедленно воспарить в небеса от счастья. Скажите пожалуйста! Впрочем, имело ли смысл сердиться, если этим все равно ничего не изменить, а слова, то, о чем Александр заговорил дальше, и вовсе заставляло забыть все его вольные и невольные словесные прегрешения, потому что было абсолютной правдой. Той правдой, которую Евгения боялась признать, пожалуй, даже поболее, чем факт своего окончательного взросления и превращения в одну из тех «светских львиц», к которым в душе всегда относилась с насмешкой и легким презрением, будучи убежденной в том, что никогда не сделается одной из них. И вот, сам того не осознавая и даже почти не целясь, Алекс второй раз подряд попал по весьма чувствительному месту, которое Дженни не желала бы демонстрировать никому на свете. Даже Белозерскому. Особенно ему. Он же по-прежнему умолял забыть ее обо всем – на эту ночь. Но Евгения слишком хорошо знала, что следом за любой, даже самой восхитительной ночью, неизменно наступает утро. Желая сказать, что он слеп, если не понимает очевидности этого факта, герцогиня открыла рот, и тут…
Нет, она, конечно, уже поняла, что ждать от него нужно чего угодно. И в любой момент. Но когда внезапно брошенная Белозерским еловая шишка вдруг не больно, но довольно неприятно стукнула ее по лбу, все равно на мгновение оторопела: это было слишком немыслимо – даже для такого сумасшедшего, как Алекс.
- Ты… Ты… - начала она, не в силах произнести ничего более вразумительного, потому что буквально задыхалась от странного смешанного чувства, состоящего из возмущения и желания расхохотаться, и умолкла, растерянно хлопая ресницами, глядя на то, как Белозерский нагло ухмыляется, но не пытается даже отойти, явно ожидая, что она будет делать дальше. Однако проблема состояла в том, что Дженни просто не знала, что ей делать! Вернее, как поступить в такой ситуации не знала, пожалуй, лишь герцогиня фон Эйзенберг – та самая язвительная особа, которая не лазит по деревьям и вообще лишь в исключительных случаях совершает что-то, что выходит за рамки обычного. И потому всем вокруг мерещится, что она – серьезная, взрослая женщина. Так, во всяком случае, до нынешнего момента казалось и самой герцогине. Не зря ведь она говорила о том, что в ней, кажется, уже не осталось ничего детского. Но, не нанеся никакого ущерба физическому благополучию, меткий бросок Белозерского, тем не менее, все-таки возымел одно совершенно сокрушительное, хоть и внешне незаметное действие, полностью уничтожив остатки той оболочки, которую Евгения всегда полагала защитной. И потому холила и лелеяла, вероятно, упустив однажды момент, когда та превратилась из защиты в то, что мешает жить и наслаждаться жизнью по-настоящему. И в которой, словно в глухой темнице, должно быть, и томилась та самая «маленькая Дженни»… или пусть даже «глупышка Нинни», о которой взрослая Евгения забыла так накрепко, что даже поверила в то, что ее больше нет. Но теперь, вновь вырвавшаяся на свободу, она во весь голос готова была вновь заявить о себе. И еще – в отличие от своей взрослой «тюремщицы», эта храбрая девчонка хорошо знала, что нужно делать и как постоять за себя в любой, даже самой необычной и выбивающей из седла ситуации.
- Ах, так, значит?! – тихонько воскликнула герцогиня… точнее, конечно же, девочка Нинни, возмущенно сводя брови к переносице и сужая глаза. – Ну, тогда держись!
Вспомнив о том, что Алекс загодя обеспечил «боеприпасами» не только себя, но и – что было крайне неосмотрительно с его стороны, свою противницу, она в одно мгновение выхватила из кармана кителя, все еще согревающего её плечи, вначале одну шишку, и довольно метко запустила ею в Белозерского, явно не верившего в ее талант, и потому даже не потрудившегося прикрыться, расквитавшись за свою беспечность ощутимым ударом по носу. Меньше, чем через минуту в цель прилетел второй «снаряд», потом третий, потом еще… И каждый из них достигал её не менее успешно, чем предыдущие. Ведь это только герцогиня фон Эйзенберг могла забыть уроки стрельбы из лука, которые от скуки давал ей тогда уже подросший кузен, студент Туринского университета, сосланный своим отцом в одно из многочисленных имений дядюшки-герцога на лето – вместо обещанных каникул в Париже, за разгильдяйство и чрезмерно разгульную жизнь в течение учебного года. А девочка Нинни, конечно же, их помнила. И потому у ее «мишени» просто не было шансов спастись. Но только что же делать, коли он сам этого захотел?
Отредактировано Евгения Эйзенбергская (2016-04-26 23:11:43)
То, что Дженни была "вооружена" руками Белозерского вовсе не было непредусмотрительностью, а как раз наоборот. Оставить ее безоружной и нападать было бы верхом нечестности, а потому внезапно прилетевшая в лицо Белого еловая шишка была воспринята им как награда. Он расхохотался и спрятался за деревом:
- Надо отдать должное твоим учителям, Нинни! - Кричал он, доставая из карманов снаряды. - Они подарили мне отличную соперницу!
И, как только выглянул из-за дерева, снова получил шишкой в голову! Как она умудряется так вовремя их швырять?
Это не было больно - почти как игра в снежки, когда ты, видя летящий в тебя снежок, лишь отворачиваешься, чтобы уберечь глаза, снег мягко ударяет тебя и рассыпается. А шишки отскакивали, словно мячики.
- За карты! - Швырнул в нее шишку и увернулся от встречной. - За отказ от поцелуя! - Еще одна угодила в цель. - За мундир!! - Вспомнил напоследок. Надо же - он почти о нем забыл...
И вот так, хохоча и уворачиваясь, они обменялись взаимными шутливо-агрессивными залпами. Шишки у Белозерского закончились, ему приходилось нагибаться к земле, чтобы поднять с упавшие и вновь швырнуть, выжидая, когда оружие закончится у его противницы, потому что под градом снарядов подобраться к ней было невозможно.
И как только карманы мундира опустели, как только Евгения замешкалась на секунду, Белозерский уже был рядом с ней, прижимал ее к себе и целовал в губы тем самым голодным, страстным поцелуем, как и тогда, несколько часов назад, в гостиной Делянова. Но на этот раз он не боялся быть отвергнутым или укушенным. Это удивительное, приторное, сладостное удовольствие, открытое им самим так недавно - всего каких-то полтора года назад... От чего Господь сделал это глупое, как казалось раньше, занятие - касания чужих губ и языка - таким приятным? И зачем? Этими вопросами задавался Белозерский томными вечерами перед камином... Но не сейчас, нет! Сейчас вряд ли он мог о чем-то думать вообще. Он был одним из тех людей, которые теряют голову в порыве чувств и переключаются на осязание полностью: закрывают глаза и перестают думать. В такие моменты прерваться хотя бы на короткое "люблю" для него сродни подвигу.
Но он все-таки смог оторваться от губ Дженни, давая им обоим возможность вдохнуть полной грудью, приоткрыл глаза, затуманенные бушующим в груди вожделением и страстью и прошептал, вновь приближая свои губы к ее губам:
- А это за то, что украла мое сердце.
И вновь отдался поцелую с головой, сходя с ума от любви к этому чудному созданию, к этой женщине, такой необычной, такой красивой, такой вкусной.
До сих пор для Белозерского был единственный идеал любовницы - им оставалась его Жанна, первая дама его сердца и тела. После расставания с ней что-то умерло в душе Алекса, ему казалось, что он разучился любить по-настоящему.
Он пользовался популярностью у женщин, с увлеченностью они флиртовали с ним и шли навстречу во всех его стремлениях сблизиться. Это медленно, но верно порождало очередной его недостаток - самовлюбленность, излишнюю самоуверенность и тщеславие. Ему казалось, что его, молодого и красивого офицера, нельзя не желать. И популярностью своей он пользовался с гордостью - награждая своим вниманием то одну, то другую девицу, ловко играя их чувствами, флиртуя так, словно что-то обещая... А затем он наблюдал, как вздыхают они при встрече с ним, как смотрят красивыми глазами, просящими очередных обещаний, и как злятся, когда Алекс нарочно выбирает себе новую фаворитку. Ему нравилась эта смесь флирта, ревности, поцелуев, нервного обмахивания веером. Его это веселило, он совершенно не задумывался о чувствах девушек, о том, что они, вернувшись после бала в свою спальню, будут плакать из-за него. Ему было плевать на них.
И в этих играх, этих влюбленностях и пустых словах для Белозерского не было ничего, кроме развлечения. Поэтому он никогда не заходил дальше поцелуев - ведь этого было достаточно, чтобы убедиться в том, что очередная рыбка крепко сидит на его крючке. Все было просто: несколько слов о бесконечном очаровании красавицы, еще чуть-чуть о том, что Алекс сошел с ума, несколько робких, легких поцелуев... И дело в шляпе!
- Почему? - Спрашивал его Делянов наутро после того, как оставил Александра наедине с его фавориткой, которая была очевидно готова на все, а наутро Белозерский в очередной раз признался другу, что до постели не дошло.
Алекс пожимал плечами, хотя знал ответ. До постели не доходило никогда, потому что все эти женщины не были для него на самом деле привлекательными. Пустышки - глупые и одинаковые. Всех и каждую он сравнивал с Жанной и они не проходили эту проверку. Они были недостаточно красивы, недостаточно умны. У них у всех, как правило, отсутствовало чувство юмора. И в любом слове они пытались найти оскорбление - зачем? Странные создания. Они любят обижаться, чтобы господам приходилось под них стелиться. Любят дуться, чтобы их ублажали. И слышат обидные слова там, где их нет и быть не могло.
Зато им легко было угодить лестью! Назвать особенной, похвалить вкус или голос - солгать! Льстить Белозерскому было весело, как и играть в любовь. Он обожал чувствовать себя желанным, питался этим ощущением... Но пользоваться глупостью этих пустышек - нет, ему не хотелось... Ему было противно. Когда он видел и ощущал, что может прямо сейчас раздеть эту женщину и взять ее, что она готова к этому, что она хочет этого... Он разворачивался и уходил, оставляя за спиной несбывшиеся женские мечты и раненое сердце, которое долго будет ныть, прося любви. Так Белозерский самоутверждался.
А Нинни с самого начала стала для него особенной. Он об этом, конечно, не задумывался, и поступал просто по велению своего сердца. Но заинтересованному читателю необходимо его чувства объяснить:
Алекс не понимал этого, но на самом деле Нинни для него была не такой, как все, именно потому что она на самом деле была слишком взрослой для него, пусть он это в отличие от нее не понимал. Она была мудрой, опытной и зрелой, контрастируя со всеми теми юными глупышками, с которыми водился Белозерский последний год жизни в Петербурге. Он не мог принимать Нинни за одну из них априори хотя бы потому что она обладала итальянским темпераментом и яркой внешностью. Более того - возраст ставил ее на ступеньку выше привычных Белозерскому женщин, отделял ее от них непреодолимым барьером. При всем желании ее нельзя было даже сравнить с остальными.
Она была для него такой новой, свежей; она особенно пахла, была особенно вкусна. Он не сравнивал ее с Жанной, ему это даже на ум не приходило, потому что она была другой совершенно! Словно жительницей не другой страны, а другой планеты.
С того самого момента, как он, сидя в голубой гостиной с ней на одном диванчике, внезапно увидел ее красоту и очарование, он любил ее и хотел. В последний раз он испытывал это чувство к Жанне и уже успел немного позабыть, каково это - обожать. А эта женщина в красном разбудила в нем потаенные эмоции, которые вспыхнули, подобно спичке, и поглотили Белозерского целиком.
Он целовал ее с той неуемной яростью, с которой пил бы умирающий от жажды. Ему хотелось всего и сразу, прямо сейчас, в эту секунду. Его душило не только желание насытиться ею, но и стремление сделать ей приятно, которое тоже было позабыто... Настойчивость, страсть, голод... Шаг вперед, она вынужденно делает шаг назад. Ее губы, горячие, вкусные, влажные... Шорох платья по желтому лиственному настилу - еще шаг. И он уже прижимает ее спиной к тому самому тополю, поцелуи спускаются вниз по лицу и шее, оставляя на коже влажную дорожку.
Отредактировано Александр Белозерский (2016-04-27 16:44:41)
Совместно
Было так легко и удобно убеждать себя в том, что происходящее – всего лишь забавная игра! Даже тогда, когда их шутливая баталия вновь обернулась страстными объятиями, даже отвечая на поцелуи Алекса, даже ощущая, как в ней самой все ярче и жарче разгорается огонек вожделения, Дженни все еще продолжала думать, что это не всерьез. Что можно управлять этим пламенем. А еще – что стоит ей только захотеть, точнее – не захотеть, и Алекс тотчас подчинится ее воле и остановится.
То, что была слишком наивна и неосторожна, Евгения поняла лишь в момент, когда, отстранившись ненадолго, чтобы слегка отдышаться между поцелуями, Алекс внимательно посмотрел ей в глаза. И от этого взгляда ее бросило в жар – но уже не только от страсти.
- Постой, прекрати… - но он, казалось, не слышал ее просьб, или же делал вид, что не слышит. – Алекс! – схватив юношу за плечи, Дженни с усилием оттолкнула его прочь, при этом едва удержавшись на ногах сама. Колени дрожали так, что пришлось сделать еще пару шагов назад, прижимаясь затем спиной к спасительному стволу дерева. – Мы не должны! Не можем… не здесь!
---
Алекс действительно не слышал ее просьб. Ослепший и оглохший от вожделения, он не хотел и не мог ни на мгновение отвлечься от желанного тела. Женские руки, настойчиво оттолкнувшие его, тут же были заключены в плен мужских рук и жарко поцелованы.
- Дженни… - Шептал он, снова целуя ее в губы, игнорируя сопротивление.
Она что-то говорила… Судя по всему, останавливая Белозерского, пытаясь воззвать к его рассудку. Но рассудок не хотел отзываться. Алекс, не прекращая ласкать губами открытые части любимого, желанного тела, тяжело дышал и, в ответ на произнесенные реплики, в которых часто, слишком часто слышалось это ужасное “не”, лишь едва слышно простонал и отрицательно покачал головой.
- А где? - Вопросил, наконец, Белозерский. Хотя услышанное и понятое, как и сказанное им самим, казалось ему полной бессмыслицей.
Не можем? Не здесь? Как это не здесь?
---
Вопрос был вполне закономерным, но услышав его из уст Алекса, Дженни по-настоящему растерялась. Говоря о неподходящем времени и месте, она не имела в виду ничего конкретного и никак не ожидала, что он воспримет эти слова как конкретное предложение!
- Алекс… я не могу! – пробормотала она, вновь упираясь ладонями в его грудь. – Все это неправильно, разве ты сам не понимаешь?
---
- Нет, - шепотом отвечал он ей, глядя на нее с безрассудной влюбленностью на дне зрачков. - Не понимаю! - И снова мотал головой.
Впрочем, понять всю абсурдность своих поступков он как раз таки мог, но не хотел этого делать. Притворяться, что все хорошо, было и удобно, и легче.
- Где ты остановилась? - Спросил, облизав внезапно пересохшие губы и с трудом восстанавливая дыхание.
---
Алекс не подал виду, но Нинни чувствовала, что рассердила его. Или даже хуже – разочаровала. А значит, теперь все по-настоящему закончилось. Что же, может быть, и к лучшему…
- У меня квартира на Невском, у Энгельгардта. Проводишь? – тихо спросила она, отодвигаясь еще чуть-чуть и поднимая на него серьезные глаза. Глупо надеяться, что что-то можно исправить при помощи улыбки. – Ты ведь ожидал от меня совсем другого, да?
---
- Конечно, - тем же шепотом соглашался Белозерский с тем, что проводит ее, вновь тепло обнимая и целуя, но в этот раз не в губы, а в лоб и щеки. - Это недалеко…
Остудить свой пыл было трудно, но не невозможно. Несколько глубоких вдохов с зажмуренными глазами, сжатые в кулаки руки, которые то расслаблялись, то сжимались снова.
- Нет, вовсе нет, Дженни, - тихо отвечал он ей, вновь заглядывая в глаза. - Я ничего не ожидал… - Это было, конечно, полуправдой. - Хватит с тебя того поцелуя против твоей воли. - Пригладил ладонью ее растрепавшиеся за ночь волосы, слабо улыбаясь и до сих пор приходя в себя. - Пойдем, - почти грустно произнес, делая шаг назад, выпуская Нинни из объятий и потянув ее за собой прочь из этого места.
---
Он, конечно, соврал. Но обсуждать это сейчас, действительно, не имело смысла. Поэтому Дженни просто подала руку Алексу, который пошел впереди, разводя перед нею ветви кустарников, пока они снова не выбрались на аллею. После тоже шли молча. Луна успела окончательно уйти, и дорогу им теперь освещал только свет фонарей, в котором не было никакого волшебства. Но Алекс по-прежнему держал ее за руку. И это было для Евгении сейчас почему-то очень важно.
Отредактировано Евгения Эйзенбергская (2016-05-03 17:32:56)
Нет, он не соврал! Он сказал полуправду - а это не ложь.
Конечно, каждый в любой ситуации ожидает той или иной реакции на свои действия. И Белозерский, конечно, не мог совсем ничего не ожидать от Нинни. Конечно, он ждал любви к себе и нежности. И сполна получил все это, принимая ответные поцелуи. Но никогда он не ждал от нее ту же сумасшедшую ярость, которая пылала в нем самом. Напротив - Нинни поступила вполне ожидаемо, потому что сделала все правильно. Она была должна так поступить. Это было справедливо, закономерно и логично.
Откуда вообще в Белозерском появилось желание близости - он не знал сам и задавался этим вопросом, выходя из пролеска и ведя за собой женщину за руку. Оно появилось так внезапно, так спонтанно... Ведь еще стоя на террасе Делянова он думать не думал о близости с Евгенией. Все, чего он тогда желал - это ее общество, не стесненное нормами этикета... Возможность касаться ее и... чем черт не шутит - целовать! Откуда появилась в нем эта жадность, желание получить все и сразу?
Нет, все-таки женщины ведьмы, с этим не поспорить.
А ведь Белозерский мог не остановить себя! Действительно мог - и когда подумал об этом, ему стало страшно. Ведомый безграничным желанием, он мог взять Дженни силой, заставить отдаться ему. Но он так не поступил, потому что любил ее. И не хотел делать любимой больно. Поэтому пожертвовал собственными желаниями в пользу нее. И это была самая малая жертва, которую он готов был принести ради счастья этой удивительной женщины.
Они шли молча. Алексу нечего было сказать, он боялся все испортить еще сильнее, сказав какую-нибудь нелепицу.
Они шли по аллее под светом фонарей. Держались за руки и молчали. Белозерский время от времени смотрел на свою красавицу. Нет, он не был зол на нее, не был обижен. И смотрел ласково, влюбленно. Едва заметно изгибая уголок рта вверх. Он был счастлив, но счастье это было с перчинкой, которую добавил отказ Нинни.
Почему-то молчание не было неловким. А как раз наоборот.
Им удачно подвернулся извозчик, следовавший в нужную сторону. Белозерский сказал ему, куда ехать, бережно помог забраться в экипаж даме, затем сел рядом с ней и приобнял, пользуясь тем, что кучер был к ним спиной, а кроме него вокруг вообще никого не замечалось, словно каким-то таинственным образом весь Петербург вымер, исключая трех спасшихся.
Это были спокойные и романтичные мгновения светлой печали перед расставанием... Белозерский свободной рукой накрыл хрупкую кисть Нинни, принимаясь нежно перебирать ее пальцы, изучая впадинки и выпирающие костяшки. Быть может, это были последняя возможность касаться ее - думать об этом Алексу не хотелось. Ему хотелось наслаждаться каждым мгновением... Чтобы оценить и запомнить.
В очередном порыве нежности и любви Белозерский, вдыхая полной грудью аромат женских волос, тепло и любяще прижал губы к ее виску, наслаждаясь теплом ее кожи. Чуть склонил голову, приближая губы к уху, щекоча его дыханием, словно что-то намереваясь сказать, но не решаясь...
Но в тот момент под колеса экипажа угодил камень, он резко дернулся в сторону, Белозерский машинально прижал Нинни к себе ощутимо крепче. Но момент был упущен и впредь Алекс смотрел лишь вперед и думал о своем. Кучер пробормотал извинения...
Доехали очень быстро, минуты за три. Алекс передал извозчику, к какому дому подъехать. Когда экипаж остановился, первым выбрался из него, подал герцогине руку, расплатился с кучером и он укатил.
- Прости меня, если я был слишком настойчивым, - произнес он наконец, глядя Дженни в глаза и печально улыбаясь.
И провел руками по рукавам своего мундира, намереваясь снять его с женских плеч.
Отредактировано Александр Белозерский (2016-05-18 09:42:10)
Как выяснилось, парк, в котором они провели несколько часов, действительно находился совсем недалеко от Невского проспекта, где и располагался дом, известный в Петербурге буквально каждому светскому человеку. Маскарады, что регулярно устраивались его владельцем, бароном Энгельгардтом, гремели по всей столице, так же, как и музыкальные представления в местном концертном зале, на ступенях которого, во время премьерного исполнения Девятой симфонии Бетховена совсем недавно, говорят, плакал от восторга и восхищения сам Глинка... Поражали своей роскошью еще магазины и рестораны первого этажа, однако верхние, оправдывая назначение всего строения как доходного дома, все же сдавались внаем. Здесь были и гостиничные номера, и отдельные квартиры, одну из которых, довольно скромную, всего из девяти комнат, включая те, что были назначены для прислуги, занимала герцогиня фон Эйзенберг.
Приглашая ее посетить Петербург, Зеленины, безусловно, рассчитывали, что Дженни станет жить у них, в добротном, новом и просторном особняке в переулке рядом с Миллионной. И потому были крайне удивлены, а может, даже и разочарованы, когда независимая итальянка вежливо, но непреклонно сказала, что непременно желает поселиться в Петербурге отдельно – своим домом, пусть даже временным. Потому что именно таким образом и возможно по-настоящему почувствовать дух города, в котором ты впервые в жизни оказался. Однако, конечно, спросила у друзей совета, какое место будет достойным ее положения в обществе. И сразу получила от Николая Зеленина совет квартировать именно у Энгельгардта, в чьем доходном доме селились еще многие молодые аристократы из известных семей. По юности лет, они не слишком боялись неизбежных в центре города шума и суеты, так пугавших Лидию Львовну, которая пришла в ужас, что «милая Нинни» намерена жить среди «этих сумасшедших юнцов». Но герцогиня тогда лишь весело расхохоталась, заявив обескураженной ее реакцией приятельнице, что, вероятно, не слишком далеко ушла от них в своем развитии, потому что ничуть не тяготится ни возможным шумом, ни громкой музыкой, ни даже подобным «ужасающим» соседством. Так и был сделан выбор в пользу квартиры на четвертом этаже, окнами своими выходящей непосредственно на проспект. И вид из этих окон неизменно радовал Нинни, весьма довольную своим новым жилищем, пусть и ужасно дорогим по привычным европейским меркам. Впрочем, муж никогда не ограничивал герцогиню в средствах, искренне полагаясь на её благоразумие, которое на сей раз, конечно, Нинни чуточку изменило, но дело того стоило! Ибо где еще полнее погрузиться в жизнь Петербурга, если не в самом его сердце, где она кипит, а события происходят едва ли не круглые сутки?
Впрочем, в пятом часу пополуночи – а именно столько показывали теперь стрелки на циферблате миниатюрных эмалевых часиков на длинной тонкой золотой цепочке, к которым Евгения настолько привыкла, что почти с ними не расставалась, видимо, ненадолго засыпал даже Невский проспект, производивший весьма странное и даже слегка пугающее впечатление в отсутствие людей и экипажей. Хотя ей, конечно же, нечего было бояться. Ведь рядом был Алекс, тепло которого Дженни всю дорогу чувствовала не только кожей руки, которую тот накрыл своей ладонью, едва только заняли места в экипаже, а после так и не выпустил до самого дома, но и, кажется, всем своим телом. Алекс – в чьих объятиях было так хорошо и уютно, что необходимость вскоре покинуть их навевала грусть. И казалась не меньшим безумием, чем шальная мысль презреть все условности и преграды – и остаться в них. Надолго. Или, может быть, даже… насовсем?
Когда экипаж, наконец, замер рядом с порогом парадного входа, и вдвоем они вновь ступили на каменную мостовую, Александр вдруг попросил у нее прощения.
- Тсс! – качнув головой, Евгения мягко улыбнулась в ответ и приложила к его губам указательный палец. – Не стоит извиняться за то, что было приятно нам обоим, шери!
Вернув Белозерскому его китель, и немедленно ощутив на открытых в глубоком декольте плечах студеное прикосновение сырой осенней петербургской ночи, она невольно прижала в себе руки, обхватила локти ладонями и зябко поежилась:
- Боже! Как же ты все это время оставался практически в одной сорочке?! Ты простудишься, Алекс! И я ни за что себе этого не прощу. Может быть, зайдешь ненадолго, а я велю сделать для тебя чашку горячего чаю или кофе, чтобы хоть немного согреться?
Это было какое-то издевательство! Все это время с момента первой встречи еще там, на балу, отношения иностранки и русского офицера напоминали какой-то маятник, неустанно качающийся из стороны в сторону. Нинни облила белый мундир Александра вином, он вспылил и они наполнились злостью друг к другу. Затем встретились в особняке Делянова и удивлению обоих вдруг увидели друг в друге мужчину и женщину и даже, казалось, начали испытывать взаимную симпатию. Но она была уничтожена, растерзана дерзким поцелуем от него и справедливой пощечиной от нее - маятник возвращается в изначальную точку. Затем магия луны, звезды, нежности, согласие сбежать и детская радость ночи - маятник не останавливается. Затем этот проклятый тополь, снова повышенные голоса, слова злость на дне зрачков, пусть страстная и горячая, но все-таки злость...
И когда все, казалось бы, закончилось, когда в этой игре поставлена точка, которую Белозерский уже принял и душой и сердцем... Что она делает? Приглашает его на... чай? Он ослышался, да-да, это не могло быть произнесено вслух...
Так и выглядел Белозерский, стоя перед Нинни и глядя ей в глаза - сбитым с толку. Интересно, так всегда будет? Этот маятник?
И даже мундир, который вернул на свои плечи Александр, нагретый изнутри ее теплом, теперь, после этого предложения, не грел его душу той интимной близостью, которая обязана была быть. Потому что теперь он хотел большего, гораздо большего, на что получил очередной шанс!
Она ведь понимает, что сейчас не чай согреет Белозерского, потому что холод, который он ощущал, не был физическим! Он был совсем иного толка... Она это понимает? Должна же понимать!
Впрочем, Алекс мог только догадываться, что творится в голове этой потрясающей, но совершенно загадочной для него женщины.
Но нужно было быть полным кретином, чтобы отказаться от этого приглашения, потому он, недолго подумав, улыбнулся смешливой улыбкой одним уголком губ, радостно кивнул, соглашаясь, и жестом руки пропустил вперед себя новую квартирантку Энгельгардта, позволяя ей показывать ему путь.
Отредактировано Александр Белозерский (2016-05-18 10:49:33)
Дом Энгельгардта был одним из тех мест в Петербурге, которое со всей уверенностью можно называть никогда не засыпающим. Так что, даже если в данный конкретный день – например, такой, как сегодня, здесь не проводился очередной общедоступный бал или маскарад, затягивающийся порой чуть ли не до самого рассвета, к довольно простому снаружи и роскошно декорированному и просторному изнутри парадному подъезду все равно практически круглосуточно подъезжали экипажи, наемные и частные, то и дело выпуская наружу молодых, веселых и шумных, а часто – и изрядно подгулявших, обитателей здешних жилых апартаментов, да гостиничных номеров, а также их многочисленных гостей. И идеально вышколенные лакеи, как и швейцары, встречавшие их в холле, были строго научены по возможности максимально не замечать в каком количестве, или в какой компании господа постояльцы изволят возвращаться домой – если только не происходило ничего экстраординарного. Так что никого, кажется, особенно и не заинтересовало, что мадам фон Эйзенберг, которую здесь знали как очень вежливую и вообще приятную даму, нынче приехала, а главное, затем – направилась к себе на этаж, не одна, а с молодым офицером в гвардейском мундире. Тем более что держался гвардеец – не в пример иным сослуживцам, о буйных загулах которых в городе слагали легенды, скромно, шел немного позади и на весьма почтительном расстоянии от своей спутницы. Так, вместе, они молча поднялись по широкой мраморной лестнице в бельэтаж, а дальше прошли через один из длинных коридоров к другой, менее помпезной и не такой широкой, но все равно – выполненной из красного дерева и украшенной по перилам прекрасной резьбой. И вот, наконец, оказались перед высокой двустворчатой дубовой дверью, за которой находилась квартира, занимаемая герцогиней.
Во время своих многочисленных путешествий Дженни никогда не возила с собой своих домашних слуг, предпочитая для этих целей нанимать их непосредственно на местах. При этом, обходилась совсем небольшим количеством людей, полагая пристрастие к противоположному нелепым и даже смешным. Так что в Петербурге, помимо двух эйзенбергских кучеров, которые, по настоянию герцога, всегда путешествовали вместе с госпожой, поочередно управляя ее экипажем и обеспечивая безопасность в пути, ей понадобилось нанять всего лишь кухарку и личную горничную. У обеих, впрочем, было совсем не много работы со столь неприхотливой в быту и потому казавшейся многим эксцентричной, герцогиней. И явно находилось достаточно времени для отдыха и сна, поэтому вид у горничной, которая открыла дверь хозяйке и ее гостю, был заметно сонный. Проводив их в гостиную, где – и это было, пожалуй, единственное настоятельное требование мадам фон Эйзенберг, всегда поддерживали разожженным огонь в красивом, узорчатом камине, девушка выслушала распоряжения относительно кофе и, сделав почтительный книксен, удалилась. А Алекс и Нинни вновь остались наедине.
- Вот здесь я и живу! – проговорила она, вновь оборачиваясь к Белозерскому, после того, как зажгла еще несколько свечей в показавшейся недостаточно освещенной комнате, и улыбнулась. – Ну что же ты все стоишь возле двери? Проходи поближе к огню, согрейся! Скоро принесут кофе, а пока, может быть, выпьешь немного вина?
Не дожидаясь ответа, она сама подошла к камину, где прямо на полке стоял серебряный поднос с хрустальным графином, и наполнила два бокала, один из которых затем протянула молодому человеку:
- Это айсвайн, «ледяное вино». Его делают из винограда, который успел замерзнуть на ветках. Такое в долинах Рейна случается не так уж часто, поэтому оно довольно редкое, и я даже не знаю, доставляют ли его в Россию. Скажу, должно быть, ужасные для итальянки слова, но оно лучшее из тех, что мне доводилось пробовать. Поэтому я всегда вожу с собой несколько бутылок. Это мой маленький каприз и мое удовольствие – которое я иногда делю с теми, с кем… хочу его разделить. Попробуй?... Только уж, пожалуйста, будь осторожен с кителем! – прибавила она вдруг и весело блеснула глазами.
Похоже, Нинни очень нравилось место, где она остановилась. Это читалось по ее улыбке, по гордому твердому шагу, по скромному "вот здесь я и живу". Судя по всему, дом Энгельгардта со всеми своими недостатками и достоинствами стал отличным для нее гнездышком. Да, Белозерский все-таки не ошибся в выборе – Евгения была той самой женщиной, заключающей в себе все те качества, которые Алекс особенно ценил. Такие, как дерзость и смелость, любопытство и находчивость, упрямство и гордость. И она не уставала раз за разом их показывать во всей доступной красе.
- Здесь очень красиво, - произнес он, до сих пор стоя у дверей и глядя почему-то не вокруг, а на Нинни.
Эти слова были чистой вежливостью – на самом деле Белозерскому было совершенно плевать на то, где они. И то, что его окружало, не вызывало в нем ровно никакого интереса. В отличие от хозяйки этого нумера...
То, что Белозерский и впрямь озяб за эту ночь, он тоже игнорировал. Огонь не манил его теплом. Опять же в отличие от... Впрочем, читатель и так знает, в отличие от кого.
Упоминание мундира заставило его весело улыбнуться в ответ и неторопливо зашагать навстречу предложенному бокалу. Но вместо того, чтобы просто принять его из рук Нинни, внезапно зашел ей за спину, игриво и нежно скользнул пальцами по открытой коже ее рук от самого рукавчика платья вниз по плечу, обогнул локоть, провел ладонью до самого запястья, обвил и сжал его на мгновение и только потом скользнул пальцами по внутренней стороне ее ладони и взял тонкую ножку винного бокала в свою кисть, широким жестом отвел его в сторону.
- Знаешь, - начал он, поднося бокал к губам и делая глоток, затем в продолжение своего импровизированного танца обернулся вокруг себя, все время касаясь собою Нинни, и спустя секунду уже стоял вплотную к ней лицом к лицу, любуясь ее игривой улыбкой и блеском глаз. И свободной рукой тут же настойчиво приобнял ее, прижимая к себе. – Я бы предложил выпить на брудершафт, но мне ведь не нужен предлог, чтобы поцеловать тебя! – И в доказательство прижал свои губы к ее губам.
Отредактировано Александр Белозерский (2016-05-24 23:37:17)
Пригласить Алекса в свой дом в первый же вечер их знакомства было, несомненно, необычайной смелостью с точки зрения любых правил. И Евгения готова была честно признаться, что вряд ли бы позволила себе подобную эскападу там, где ее знали хотя бы чуть больше, чем в Петербурге. Впрочем, сегодняшний ее вечер уже был настолько богат всевозможными приключениями, что нынешнее казалось лишь вишенкой на вершине огромного торта. Хотя, пожалуй, более остальных подходило под определение «guilty pleasure». Это было любимое выражение одной ее английской приятельницы, которая, помнится, очень любила такие вот удовольствия и, главное – знала в них толк. Дженни имела в этой области куда меньше опыта. И потому ее былые увлечения, без которых, конечно, не обходилось, оставались все же на уровне флирта и заканчивались раньше, чем превращались во что-то серьезное, тягостное и запутанное, оставляя о себе лишь приятные воспоминания. Пожалуй, к чему-то подобному она уже приготовилась и с Алексом. И поначалу все шло именно так. Но потом – вдруг соскользнуло с этой привычной широкой и хорошо накатанной колеи в совершенно безумные дебри. Алекс оказался слишком горячим, слишком молодым и необузданным. Он был слишком… живым! И это внезапно испугало герцогиню, вовсе не готовую к такому бурному развитию событий. А, испугавшись, она бросилась защищаться. Как умела, отчаянно! И, возможно, этим обидела его. Но потом все, к счастью, будто бы разрешилось благополучно и опять вошло в рамки, которые Дженни в душе считала для себя вполне приемлемыми. Поэтому даже отважилась пригласить Алекса домой, убеждая себя, что за этим нет ничего большего, чем обычное желание напоить его чем-нибудь горячим. А после – отправить домой.
Да только какое там!
Хотя, до той минуты, когда он приблизился, забирая из её рук бокал с вином, Дженни ощущала себя почти спокойно. Однако, превращенное Алексом в некий род магического ритуала или даже танца, это вроде бы совершенно заурядное действие вновь заставило ее замереть на месте с сердцем, бьющимся где-то на уровне горла. А потом он поцеловал ее – без предлога, как и обещал. И Дженни опять испытала это странное и необъяснимое словами смешанное чувство: гнев, стыд и восхищение одновременно. Её по-прежнему злила присущая этому мальчишке манера всегда чувствовать себя хозяином положения. Стыдно было от того, что она так отвратительно безвольна, когда он рядом. А восхищало – упоительное, прежде неведомое, но вновь и вновь возникающее именно в его объятиях, ощущение единения в каждом из их поцелуев, из-за чего всякий раз приходилось призывать на помощь все свое благоразумие, чтобы противостоять желанию продлить его как можно дольше.
Губы Белозерского несли легкий сладковато-терпкий привкус вина. Не слишком, вроде бы, крепкое в бокале, вместе с поцелуем, оно опьяняло настолько, что, если бы не руки Алекса, крепко обвившие ее талию, она просто не устояла бы на ногах!
- Сумасшедший! – открыв глаза, когда они на миг отодвинулись друг от друга, чтобы набрать воздуха в легкие, с шутливым укором шепнула Евгения. – Ты сумасшедший... русский! – прибавила она. И, коротко улыбнувшись, вновь притянула Алекса к себе, неожиданно решительно и властно.
Отредактировано Евгения Эйзенбергская (2016-06-04 00:40:11)
Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Осень 1836. Ночь нежна
